Дорога за горизонт. Где ты, враг мой? - Эйрик Годвирдсон

где кончаются земли живущих – и начинается владение создавшего эту землю – царит вечное предзимье. Так говорят. На самом деле – не везде. Только в той части леса, где помещается он – Туманный Чертог.

Охотник не знал сам толком – зачем он его воздвиг? Он проводил в нем не так уж и много времени, и прочие сезоны – что бы не говорили о нем – любил не меньше. Просто он почему-то считал, что его детям проще держаться за свою веру, а не мимолетную суету, именно в такое время – как бывает, когда сменяется сезон и угасает солнечный свет в небе.

И даже сам в этот чертог он являлся, когда бывал в крепких раздумьях.

Пусть где-то есть целый народ, что ты создал вместе со своими братьями, народ, что будет звать тебя богом и даже пугать твоим именем – тем, что ты им назвал – предателей и преступников, а иногда случается так, что нужная мысль не приходит сию же секунду.

Сейчас того, кого в мире живущих (он не любил слово «смертные» – внезапно смертен любой, а от естественного износа тела умирали далеко не все его создания, так что тут всегда возникает много вопросов) звали Хозяином Охоты, и Кровавым Солнцем, и еще множеством имен – никто не видел.

А когда его никто не видел – выражение лица его мигом теряло тот отпечаток бесшабашной лихости, хищного очарования, притягательности, присущей всему, что смертельно опасно, и что так часто упоминали все, кому доводилось видеть Зора Ночного Охотника. Сейчас ничего, кроме усталой задумчивости, не отражали его черты – жесткие, чеканные, точно у его старших детей. Любой облик доступен творящему – но более всего был ему люб именно этот отчего-то. Нет, хищная жадность до живой жизни не растерялась – она оставалось в его глазах всегда. Все-таки он сам когда-то возник из небытия именно потому, что очень уж хотел, жаждал именно этой самой жизни. И научился создавать ее и отнимать. И творить ее не в одиночку, но с кем-то – это тоже было удивительно, занимательно и хорошо. Это было – что мелочиться – прекрасно. Все было прекрасно, пока… Меньше всего прозванный Ночным Охотником хотел отдать на пожирание какой-то посторонней и безымянной твари то, что с такой истовой страстью творил. Вот эту землю – материк Гаэль, огромную, красивую и такую разную землю. Вот эти народы – элро-гаэль и тайале, эти беспокойные и сложные существа, которых он создал. Он их называл для себя отражениями волков и лисиц в облике разумных – эта идея его забавляла отчего-то всегда. Как бы там ни было – это его дети. Его прекрасные хищные дети, точно так же вечно танцующие на самой кромке острия жизни, как и все его сны об этой земле. Вечное – в хрупком. Душа, точно лепесток пламени в непрочном, но таком красивом сосуде из плоти. Бесконечно отважные – знающие о своей хрупкости, они каждый миг существования берут, как последний, и при том принимающие даже безнадежные вызовы от переменчивой судьбы. Помнится, они, со-творящие, спорили еще до появления разумных – не станет ли страх руководить каждым деянием тех, кто знает о своей непрочности, о смерти, таящейся в каждом неосторожном шаге? Не стоит поощрять неправильные выводы – сказал он тогда. И не станет тогда вести страх вместо желания жить. И не вел – они любили жизнь, но не стали печальны и трусливы.

Поэтому проиграть он не мог себе позволить.

Проиграть – это вообще было не в его духе.

Как бы не чесались руки схватить копье – то самое, что прислонено сейчас к спинке кресла – и вызвать Разрушителя, изгнанного, но все еще обретающегося на кромке мироздания, ищущего лазейку, на поединок – он этого делать не будет.

Просто потому, что тогда он сам распишется в собственном проигрыше. Никто из создателей этого мира не может позволить себе такую роскошь – ведь тогда Разрушитель достигает своей цели уже в любом случае… Земля сего мира, что зовется Атван, просто не выдержит поединка богов. Однажды эта хрупкая, но такая прекрасная сфера пошла трещинами, едва не развалившись на куски – еле склеили. И случилось оно именно из-за такого боя на равных средь великих сил.

А за пределами этого мира Разрушитель не существует. Он же поглощает то же самое, что питает само сотворение – и в Безвременьи его никогда не отыскать. Там его просто нет – наверное, потому что он – часть Пустоты Безвременья тогда. В любом случае, чтобы он перестал досаждать миру явленному именно тут – тут его и нужно победить. Изгнанный. Несломленный. Настырный! Разрушитель никогда не оставит поиска пути сюда, пока существует хоть где-то. Победить – здесь. Тогда лишь можно будет выдохнуть спокойно.

«Но только – через тех, кого мы сами создали» – так, кажется, сказал тогда Огненный?

В этой бесконечной войне-игре не было участника более рискового, чем сам Зор. Но и не было кого-то, кто более всего впадал в мрачную ярость при мысли о том, что он может потерять все плоды такого огромного труда.

И пуще прочего ему ценны были живые мыслящие и разумные. Каждая искра – живая душа. Не отдавать на откуп голоду Пустоты! Голоду Разрушения! Ни одного! Беда только – что и Разрушающий умеет выжирать души и без прямого прикосновения своею властью… сеет гнилое черное семя своих дум – а потом щедрой рукою собирает жатву.

Для него же, хозяина Земель Тумана, никто никогда не умирал, завершив путь в мире живущих – вон же они, родившиеся по которому уже разу, только забывшие об этом, или и не забывавшие, но оставшиеся с этой стороны грани. Все его дети. Каждому когда-нибудь он даст новую оболочку и новый путь – всему свое время. Но только те, кого оплетет зараза Разрушающего – тех он терял безвозвратно.

Мысли его текут, текут, теку… его прерывают.

Голос – живой голос, дерзкий и сильный.

– О чем тужишь, отец бессмертных? – это старая шаманка, даже не из тех, кто считал себя подвластными ему. Старая сова из земель владыки Севера Онгшальда, это она. Приходит, когда сама считает нужным… Удивительной силы и настойчивости душа. Впрочем, Охотник никогда не бывал прочь перекинуться парой слов с по-настоящему сильными душами – его ли это создания, или чьи-то еще, какая разница?

– Есть ли сейчас иной вопрос, что занимал бы меня – и таких, как я?

– Значит, и спрашивать нету толку… – старуха низко склонила голову.

– У меня, кроме этого, одна только еще есть беда сейчас – тот волчонок, о котором ты так печешься, и ради которого оставила леса, что милее твоей совиной душе… он нажил слишком много врагов.

– Великий воин всегда наживает немало завистников, мы то все знаем, – бесстрастное лицо шаманки не дрогнуло.

– Пока он накопит столько сил, чтобы окончательно извести посеянное Разрушителем гнилое семя, его успеют убрать с поля игры бессчетно раз… Меня не устраивает. Меня не устраивает он даже как один из охотников моей свиты! Он должен оставаться на поле боя, должен!

– Ты разгневан и опечален, отец бессмертных. Так же, как разгневан и опечален Отец Севера.

– Удивительно ли? — Зор горько усмехнулся. – Думается мне все же, что-то есть у тебя на уме еще, Бьярка, отчего бы приставать тебе ко мне с пустыми беседами?

– Есть, — кивнула шаманка. – Среди твоих детей есть шаманы, коих терзает невыраженное словом, но от того не менее явственное дыхание беды.

– За словом этим ты и пришла, Бьярка-Троррен, Медведица в перьях совы?

– Да. Потому что, если вдруг приключится беда с тем, кого ты так оберегаешь – то вмешаться может шаман.

– Не думаю… Слово прежнее – Разрушитель. Отголоски его силы бродят по миру, ища, где бы прорасти, как сорная черная трава. И выполоть ее должны живущие. Сами.

– Отец Бессмертных! Твоей рукой быть в мире живущих взялась бы, коли можно было бы таким образом отвести беду! Но сейчас – не могу, я сейчас могу только службу свою здесь предложить – примешь ли?

– Приму. Темно над тропами – и нашим детям нужен будет тот, кто понесет впереди светильник. Ты и понесешь – по тропам здесь, если случится в том нужда.

– Понесу! Иначе так отчего я тут уже сколько времени, а не среди сосен Долины Рун, доблестный